Что такое. Глиняный голем

Слово "голем" в ранних еврейских текстах

Слово «голем» происходит от слова гелем (ивр. גלם ‎) обозначающие «необработанный, сырой материал», либо просто глина.

Согласно другой гипотезе, оно происходит от древне-еврейского "галам" - он свернул, завернул.

Легенды о големе

Всем легендам о големе присущи представления о том, что это существо создается из девственно чистой материи и что оно лишено дара речи.

В легенде 14 в. сотворение голема приписано даже пророку Иеремии и Сире.

Популярна была легенда 17 в. о рабби Элияху из Хелма (середина 16 в.), который создал голема из глины, но вскоре превратил его в прах, испугавшись исполинских размеров, которые тот быстро принял, и опасаясь, что его огромная все возрастающая сила будет способна разрушить мир.

Наибольшую известность приобрела легенда о големе, созданном якобы Иехудой Лива бен Бецалелем (Махарал) из Праги для исполнения разных «чёрных» работ, трудных поручений, имеющих значение для еврейской общины, и главным образом для предотвращения кровавого навета путём своевременного вмешательства и разоблачения.. Чтобы голем, исполнявший обязанности слуги, не работал в Шабат , рабби Иехуда Лива на исходе пятницы извлекал из-под его языка записку с тетраграмматоном , этим лишая его способности двигаться. Забыв однажды сделать это вовремя, рабби Иехуда Лива догнал голема в самый момент наступления Шабата, но когда он вырвал у него изо рта магическую записку, тот превратился в бесформенную массу глины.

Известны и другие големы, созданные по народному преданию разными авторитетными раввинами - новаторами религиозной мысли. В этой легенде народная фантазия как бы оправдывает противление социальному злу некоторым, хотя бы и робким, насилием: в образе голема как бы легализуется идея усиленной борьбы со злом, переступающая границы религиозного закона; недаром голем по легенде превышает свои «полномочия», заявляет свою волю, противоречащую воле его «создателя»: искусственный человек делает то, что по закону «неприлично» или даже преступно для естественно-живого человека. Во всем этом - богоборческий смысл голема. Но богоборческое начало в народной фантазии не имеет самодовлеющего значения: оно лишь разновидность протеста против социального и национального гнета.

Несмотря на явно легендарный характер преданий о големе, его существование допускалось, по-видимому, и поздними авторитетами Галахи . Так, Цви Хирш Ашкенази и его сын Я. Эмден (потомки рабби Элияху из Хелма) в своих респонсах рассматривают вопрос о том, допустимо ли включение голема в миньян . Некоторые авторитеты даже утверждали, что голема можно безнаказанно лишить жизни, поскольку он не наделен душой, а мясо животных, созданных путем магических таинств, можно употреблять в пищу и не соблюдая правил ритуального убоя.

Голем в литературе

Западноевропейская литература

В западноевропейскую литературу мотив голема вводят романтики (Арним, Изабелла Египетская; реминисценции этого мотива можно указать у Гофмана и Гейне); для них голем - экзотический (немецкая романтика воспринимает очень остро экзотику гетто) вариант излюбленного ими мотива двойничества. В новейшей литературе известны два значительных произведения на эту тему: в немецкой - роман Густава Майринка - и в еврейской - драма Лейвика.

«Голем» Майринка по существу - социальная сатира на мессианизм. Он - символ массовой души, охватываемой в каждом поколении какой-то «психической эпидемией», - болезненно страстной и смутной жаждой освобождения. Голем возбуждает народную массу своим трагическим появлением: она периодически устремляется к неясной непостижимой цели, но, как и «Голем», становится «глиняным истуканом», жертвой своих порывов. Человек, по Майринку, все более и более механизируется жестокой борьбой за существование, всеми последствиями капиталистического строя, и он такой же обречённый, как и голем. Это глубоко пессимистическое произведение следует рассматривать как художественную реакцию на «освободительные идеи» империалистической бойни со стороны средней и мелкой буржуазии.

Поэзия

Более углублённо трактует голема еврейский поэт Лейвик. Голем для него символ пробуждающейся народной массы, ее революционной, еще неосознанной, но могучей стихии, стремящейся окончательно порвать с традициями прошлого; ей это не удается, но она возвышается над своим вождем, противопоставляет ему свою личную волю, стремится подчинить его себе. Философская углубленность образа выражается в том, что творение, насыщенное социальными потенциями, продолжает и хочет жить своей собственной жизнью и соперничает со своим творцом. Лейвик в своем «Големе» вышел за пределы легенды, расширил ее, запечатлев в нем грозные предчувствия грядущих социальных катастроф, отождествив его с массой, которая больше не хочет быть орудием сильных и имущих. Стихотворение Х. Л. Борхеса «Голем» описывает голема как неудавшуюся копию человека.

Фантастика

В творчестве писателей-фантастов, голем нередко рассматривается и используется в качестве примитивного робота, с заложенной в него программой. В отличие от магического оживления голема, используемого в жанре фэнтези, в фантастике для этого используются процессы, основанные на реальных или вымышленных физических законах. Нередки случаи, когда для оживления голема, необходимо подобрать буквенный код .

Такой образ голема встречается в произведениях современных писателей:

Фэнтези

Големы часто присутствуют в современной литературе жанра фэнтези. Здесь они обычно представляют собой изначально неживых человекоподобных существ, собранных из какого-либо материала (глины, дерева, камня и т. п.) и оживлённых с помощью магии . Как правило, они подчиняются и полностью контролируются создавшими их волшебниками, которые используют их в качестве стражей или работников, так как големы не чувствительны к боли, слабоуязвимы и не устают.

Список фентези рассказов и вселенных, в которых присутствует или упоминается голем:

  • Големы в Плоском мире Терри Пратчетта.
  • в «Игроземье» Кевина Андерсона.
  • В трилогии Бартемиуса Шаблон:Translation2, во второй книге «Шаблон:Translation2».

Голем в кинематографе

Легенда о Големе стала сюжетной основой для нескольких художественных фильмов. Среди них наиболее известны фильмы «Голем» (Der Golem, 1915) и «Голем: как он пришел в мир» (Der Golem, wie er in die Welt kam, 1920) - последний, пересказывающий легенду о создании и первом бунте Голема, считается классическим киновоплощенем этого сюжета. Во многом благодаря выразительному исполнению роли Голема Паулем Вегенером, образ оживленного магией глиняного человека приобрел широкую известность, хотя впоследствии и был потеснен схожим по смыслу образом Чудовища, созданного Франкенштейном.

В 1936 году фильм «Голем» снял Жюльен Дювивье.

Легенда о Големе легла в основу серии «Kaddish» 4-го сезона сериала «Секретные материалы».

В СССР в 1950-е годы прошёл остроумный и зрелищный чешский фильм «Пекарь императора» (Cisaruv pekar, pekaruv cisar , режиссёр Мартин Фрич, 1951), где голем тоже появляется и играет важнейшую роль в развитии сюжета.

В «Бесславных ублюдках» Квентина Тарантино (2009 г.) аналогия с Големом применялась Гитлером к отряду американских евреев, уничтожавших бойцов рейха и бесследно исчезавших, порождая панику среди солдат.

В сериале «Шерлок», снятом в 2010 году о Шерлоке Холмсе на современный лад, был использован миф о Големе и сопоставлен с наемным убийцей, который «выдавливал» жизнь из людей голыми руками.

Голем в театре

Легенды о големе (особенно о пражском) легли в основу многих литературных, музыкальных и сценических произведений 20 в. Среди них - спектакль «Хабимы» (первая постановка: Москва, 1925) по драматической поэме Х. Лейвика «Дер гойлем» (1921; перевод на иврит Б. Каспи, музыка М. М. Мильнера, 1886–1953) и две композиции И. Ахрона под тем же названием. В 1926 г. во Франкфурте была поставлена опера «Голем» Э. Ф. Д’Альбера (1864–1932), а в 1962 г. в Вене - одноименный балет по хореографическому плану Эрики Ханка (1905–58), на музыку Ф. Бёрта (родился в 1926 г.).

23 ноября 2006 года в театральном дворце «Dum u Hybern» в Праге состоялась премьера мюзикла «Голем». Музыкальный спектакль написан Карелом Свободой, Зденеком Зеленкой и Лу Фананеком Хагеном и поставлен режиссёром Филипом Ренком. Мюзикл играется на чешском языке и сопровождается английскими субтитрами.

Голем в современной публицистике

Образ Голема приобрел специальное значение в совеременной российской общественно-политической публицистике после появления в конце 1980-х в самиздате эссе Андрея Лазарчука и Петра Лелика. В статье, где предлагалась оригинальная модель функционирования и развития советской административной системы, «Големом» назывался административный аппарат, понимаемый как информационный организм, преследующий собственные цели, отличные и от целей государства в целом, и от целей отдельных чиновников. Термин «административный Голем» в сходном значении широко использовался такими публицистами, как Сергей Переслегин, Константин Максимов и другими.

Голем в компьютерных играх

Во многих играх жанра фэнтези есть разновидность существ «голем». Например: Castlevania, Final Fantasy, Ultima III: Exodus, Heroes of Might and Magic, Diablo/Diablo II, Gothic, Kingdom of Loathing, Проклятые земли, Warcraft 3, World of Warcraft, Master of Magic, Lineage 2, Ведьмак, Nox, Perfect World, Dragon Age: Origins. В играх голем обычно механический либо глиняный человек, созданный или оживлённый магией.

Http://creativecommons.org/licenses/by-sa/3.0 , которая в дальнейшем изменялась, исправлялась и редактировалась.

Которого Бог создал из глины.

Согласно одной из гипотез, «голем» происходит от слова гелем (ивр. גלם ‎), означающего «необработанный, сырой материал» либо просто глина. Корень ГЛМ встречается в Танахе (Пс. ) в слове галми (ивр. גלמי ‎), обозначающем «моя необработанная форма». Уже в раннем идише слово гойлем приобрело переносное значение «истукан», «глупый и неповоротливый человек», «болван», перекочевавшее и в современный иврит.

Согласно другой гипотезе, слово происходит от древне-еврейского galam - он свернул, завернул.

Другой вариант происхождения слова: само слово пришло из ареала Персидской империи, из восточных легенд (урду گولیمار , индийские и прочие восточные языки). Пример: Пакистан. GOLI (bullet) and MAR (fire), слово - Голимар (процесс обжигания глины). В связи с увлечениями в Европе с конца XVII века восточными легендами и сказками и их переработкой.

Легенда

Голем - глиняный великан, которого, по легенде, создал праведный раввин Лёв для защиты еврейского народа.

Весьма распространённая, возникшая в Праге еврейская народная легенда об искусственном человеке («големе»), созданном из глины для исполнения разных «чёрных» работ, трудных поручений, имеющих значение для еврейской общины, и главным образом для предотвращения кровавого навета путём своевременного вмешательства и разоблачения.

Исполнив своё задание, голем превращается в прах. Создание голема народная легенда приписывает знаменитому талмудисту и каббалисту - главному раввину Праги, Махаралю Йехуде Бен Бецалелю. Голем будто бы возрождается к новой жизни каждые 33 года. Легенда эта относится к началу XVII века . Известны и другие големы, созданные по народному преданию разными авторитетными раввинами - новаторами религиозной мысли. В этой легенде народная фантазия как бы оправдывает противление социальному злу некоторым, хотя бы и робким, насилием: в образе голема как бы легализуется идея усиленной борьбы со злом, переступающая границы религиозного закона; недаром голем по легенде превышает свои «полномочия», заявляет свою волю, противоречащую воле его «создателя»: искусственный человек делает то, что по закону «неприлично» или даже преступно для естественно-живого человека.

Отражение в культуре

Литература

Западноевропейская литература

В западноевропейскую литературу мотив голема вводят романтики (Арним , «Изабелла Египетская» ; реминисценции этого мотива можно указать у Мэри Шелли в романе «Франкенштейн, или Современный Прометей»Гофмана и Гейне); для них голем - экзотический (немецкая романтика воспринимает очень остро экзотику гетто) вариант излюбленного ими мотива двойничества. В новейшей литературе известны два значительных произведения на эту тему: в немецкой - роман Густава Майринка , и в еврейской - драма Лейвика.

«Голем» Майринка по существу - социальная сатира на мессианизм . Он - символ массовой души, охватываемой в каждом поколении какой-то «психической эпидемией», - болезненно страстной и смутной жаждой освобождения. Голем возбуждает народную массу своим трагическим появлением: она периодически устремляется к неясной непостижимой цели, но, как и «Голем», становится «глиняным истуканом», жертвой своих порывов. Человек, по Майринку, все более и более механизируется жестокой борьбой за существование, всеми последствиями капиталистического строя, и он такой же обречённый, как и голем. Это глубоко пессимистическое произведение следует рассматривать как художественную реакцию на «освободительные идеи» империалистической бойни со стороны средней и мелкой буржуазии.

Легенду о глиняном чудище, созданном в Праге в конце XIV века, пересказал для детей нобелевский лауреат Исаак Башевис Зингер .

Русская литература

В русской литературе можно отметить роман Олега Юрьева «Новый Голем, или Война стариков и детей» , в котором големический миф используется для ядовитой цивилизационной сатиры: в романе, среди прочего, рассматриваются три варианта истории Голема, якобы похищенного нацистами (в целях создания «универсального солдата») с чердака Староновой синагоги в Праге. Герой романа, «петербургский хазарин» Юлий Гольдштейн, сталкивается со следами Голема (и с ним самим) и в Америке, и в Петербурге, и в Жидовской Ужлабине - Юденшлюхте, городке на чешско-немецкой границе, где во время войны проводились испытания «големического оружия».

К образу Голема (в качестве сравнения) нередко прибегает писатель и публицист Максим Калашников .

Поэзия

Более углублённо трактует голема еврейский поэт Лейвик. Голем для него символ пробуждающейся народной массы, её революционной, ещё неосознанной, но могучей стихии, стремящейся окончательно порвать с традициями прошлого; ей это не удается, но она возвышается над своим вождем, противопоставляет ему свою личную волю, стремится подчинить его себе. Философская углубленность образа выражается в том, что творение, насыщенное социальными потенциями, продолжает и хочет жить своей собственной жизнью и соперничает со своим творцом. Лейвик в своем «Големе» вышел за пределы легенды, расширил её, запечатлев в нём грозные предчувствия грядущих социальных катастроф, отождествив его с массой, которая больше не хочет быть орудием сильных и имущих.

Кинематограф

Легенда о Големе стала сюжетной основой для нескольких художественных фильмов. Среди них наиболее известны фильмы «Голем » () и «Голем: как он пришел в мир » () - последний, пересказывающий легенду о создании и первом бунте Голема, считается классическим киновоплощенем этого сюжета. Во многом благодаря выразительному исполнению роли Голема Паулем Вегенером , образ оживленного магией глиняного человека приобрел широкую известность, хотя впоследствии и был потеснен схожим по смыслу образом Чудовища , созданного Франкенштейном . В 1936 году фильм «Голем » снял Жюльен Дювивье .

Легенда о Големе легла в основу серии «Kaddish» 4-го сезона сериала «Секретные материалы ».

В СССР в 1950-е годы прошёл остроумный и зрелищный чешский фильм «Пекарь императора» (чеш. Císařův pekař, pekařův císař , , режиссёр Мартин Фрич), где голем тоже появляется и играет важную роль в развитии сюжета.

В английском фильме 1966 года «Оно!» (It!) герой Родди МакДауэлла использует голема, привезённого в лондонский музей из Праги в корыстных целях. С помощью неограниченных физических возможностей голема он разрушал строения, убивал нежелательных в своей жизни людей и даже пытался добиться расположения девушки, которую любил безответной любовью. Оживить и подчинить голема своей воле герою удалось, когда он положил тому под язык древний свиток, хранившийся в тайнике в теле истукана. Голем, однако, в отличие от классической истории, хотя и не всегда выполнял приказы хозяина, но был верен ему до конца.

В российском сериале «По ту сторону волков II. Ключи от бездны», снятом Сергеем Русаковым в 2004 году. Осень 1947 года. Больше года прошло с того дня, когда была уничтожена банда Сеньки Кривого. Однако в Угольной Линии и её окрестностях снова начинают погибать люди. В милиции с ужасом обнаруживают, что отпечатки пальцев на орудии очередного убийства совпадают с отпечатками пальцев покойного Сеньки. На фоне развития событий проводятся попытки создания советскими учёными нового голема, как оружия нового поколения.

Идея о големе как «боевом роботе» была использована в полнометражном аниме «Slayers Great»(ответвлении аниме-сериала «Рубаки»).

Голема Элиса при помощи написанных мелом слов и нарисованных мелом печатей призывала Шелли Кромвель в аниме «Индекс волшебства»/«Магический индекс» (To Aru Majutsu no Index) с 20 серии 1 сезона и далее.

26 серия японского аниме "Soul Eater" была посвящена големам, их созданию и свойствам. Действие происходило в деревне Лоэв (Чехия), в которой проживали создатели големов(название деревни, вероятнее всего, является выдуманным).

Категории:

  • Персонажи «Книги вымышленных существ» Борхеса
  • Персонажи фильмов
  • Каббала
  • Культура Праги
  • Вымышленное оружие
  • Голем
  • Иудаистическая мифология

Wikimedia Foundation . 2010 .

.
.
Голем (еврейск. «комок», «неготовое», «неоформленное»). В европейском фольклоре и средневековой демонологии глиняный великан , оживленный магическими средствами. Чтобы сделать Голема, согласно древним рецептам, нужно вылепить из красной глины человеческую фигурку ростом с десятилетнего ребенка. Оживить фигурку можно, произнеся имя бога, либо начертав на ее лбу слово amet - "истина" (если стереть букву a, получится met, то есть "смерть"; таким образом можно уничтожить голема). Впрочем, оживленный голем не обладает даром речи и не имеет души, однако он быстро растет, приобретая нечеловеческую силу. Иногда голем выходит из подчинения и может убить даже своего создателя. Наиболее известна легенда о големе, созданном пражским евреем рабби Левом; эту легенду изложил в романе "Голем" Густав Майринк.

В еврейских фольклорных преданиях, связанных с влиянием каббалы, оживляемый магическими средствами глиняный великан. Представление о Големе имеет предпосылки, специфические для мифологии иудаизма. Во-первых, это традиционный рассказ о сотворении Адама с подробностями - библейскими (Яхве лепит человеческую фигуру из красной глины, животворя её затем в отдельном акте вдуваемым «дыханием жизни». Быт. 2,7) и апокрифическими (исполинский рост

Адама в егопервоначальном облике; пребывание некоторое время без «дыхания жизней» и без речи - состояние, в котором Адам получает откровение о судьбах всех поколений своих потомков). Во-вторых, это очень высокая оценка магико-теургических сил, заключённых в именах бога, а также вера в особую сакраментальность написанного слова сравнительно с произнесённым. Эти предпосылки накладываются на общечеловеческую мечту о «роботах» - живых и по-слушных вещах (ср. образ изваянных из золота «прислужниц» Гефеста . Нот. II. XVIII 417-420) и в то же время страх перед возможностью для создания выйти из-под контроля своего создателя (ср. сюжет об ученике чародея, зафиксированный в «Любителе лжи» Лукиана и использованный Гёте). Согласно рецептам, наиболее популярным в эпоху «практической каббалы» (начало нового времени),
чтобы сделать Голем, надо вылепить из красной глины человевеческую фигуру, имитируя, таким образом, действия бога; фигура эта должна иметь рост 10-летнего ребёнка. Оживляется она либо именем бога, либо словом «ЖИЗНЬ», написанным на её лбу; однако Голем неспособен к речи и не обладает человеческой душой, уподобляясь Адаму до получения им «дыхания жизней» (мотив предела, до которого человек может быть соперником бога). С другой стороны, он необычайно быстро растёт и скоро достигает исполинского роста и нечеловеческой мощи. Он послушно исполняет работу, ему порученную (его можно, например, заставить обслуживать еврейскую семью в субботу, когда заповедь иудаизма запрещает делать даже домашнюю работу), но, вырываясь из-под контроля человека, являет слепое своеволие (может растоптать своего создателя и т. п.). В качестве создателей Голема еврейские предания называют некоторых исторических личностей, наиболее знаменит создатель «пражского Голема» раввин Лёв (16 - нач. 17 вв).

Первое упоминание о Големе. в европейской литературе содержится у И. Рейхлина («Об искусстве каббалистики»). В 18 в. опубликована легенда Я. Эмдена о Големе, созданном из глины хелмским раввином Элией. К образу Голема обращались многие романтики - Аринм фон Арним ("Изабелла Египетская"), Э. Т. А. Гофман («Тайны») и др.;тема бунта искусственного создания против своего творца нашла воплощение в философском романе М. Шелли «Франкенштейн». Наиболее значительное из произведений европейской литературы 20 в. на этот сюжет - роман Г. Мейринка «Голем». В пьесе К. Чапека «К. V. К.» и опере Э. д"Альбера «Голем» восставшие против людей искусственные существа обретают человечность, познав любовь. گولیمار , индийские и прочие восточные языки). Пример: Пакистан. GOLI (пуля) и MAR (огонь), слово - Голимар (процесс обжигания глины). В связи с увлечениями в Европе с конца XVII века восточными легендами и сказками и их переработкой.

Легенда

Голем - глиняный великан, которого, по легенде, создал праведный раввин Лёв для защиты еврейского народа.

Весьма распространённая, возникшая в Праге еврейская народная легенда об искусственном человеке («големе»), созданном из глины для исполнения разных «чёрных» работ, трудных поручений, имеющих значение для еврейской общины, и главным образом для предотвращения кровавого навета путём своевременного вмешательства и разоблачения.

Исполнив своё задание, голем превращается в прах. Создание голема народная легенда приписывает знаменитому талмудисту и каббалисту - главному раввину Праги, Махаралю Йехуде Бен Бецалелю. Который оживил истукана вложив ему в рот т.н. шем или тетраграмматон . Голем будто бы возрождается к новой жизни каждые 33 года. Легенда эта относится к началу XVII века . Известны и другие големы, созданные по народному преданию разными авторитетными раввинами - новаторами религиозной мысли. Так, например уже в некоторых текстах " Большого Ключа Соломона " написанных в XVI веке , присутствуют методики по созданию "камня", который создается из глины , крови и иных примесей, этому комку придается форма человека и провозглашается пародийная фраза "да будет человек" .

В этой легенде народная фантазия как бы оправдывает противление социальному злу некоторым, хотя бы и робким, насилием: в образе голема как бы легализуется идея усиленной борьбы со злом, переступающая границы религиозного закона; недаром голем по легенде превышает свои «полномочия», заявляет свою волю, противоречащую воле его «создателя»: искусственный человек делает то, что по закону «неприлично» или даже преступно для естественно-живого человека.

Отражение в культуре

Образ голема находит широкое применение в культуре различных эпох. В частности, големы появляются в следующих произведениях:

Литература

Западноевропейская литература

В западноевропейскую литературу мотив голема вводят романтики (Арним , «Изабелла Египетская» ; реминисценции этого мотива можно указать у Мэри Шелли в романе «Франкенштейн, или Современный Прометей », у Гофмана и Гейне); для них голем - экзотический (немецкая романтика воспринимает очень остро экзотику гетто) вариант излюбленного ими мотива двойничества. В новейшей литературе известны два значительных произведения на эту тему: в немецкой - роман Густава Майринка , и в еврейской - драматическая поэма Г. Лейвика .

Легенду о глиняном чудище, созданном в Праге в конце XIV века, пересказал для детей нобелевский лауреат Исаак Башевис-Зингер .

Русская литература

В русской литературе можно отметить роман Олега Юрьева «Новый Голем, или Война стариков и детей» , в котором големический миф используется для ядовитой цивилизационной сатиры: в романе, среди прочего, рассматриваются три варианта истории Голема, якобы похищенного нацистами (в целях создания «универсального солдата») с чердака Староновой синагоги в Праге. Герой романа, «петербургский хазарин» Юлий Гольдштейн, сталкивается со следами Голема (и с ним самим) и в Америке, и в Петербурге, и в Жидовской Ужлабине - Юденшлюхте, городке на чешско-немецкой границе, где во время войны проводились испытания «големического оружия». Так же у фантастов братьев Стругацких в повести «Понедельник начинается в субботу » имеется упоминание о Бен Бецалеле и Големе.

К образу Голема (в качестве сравнения) нередко прибегает писатель и публицист Максим Калашников . Писатель Климов, Григорий Петрович в романе «Моё имя легион» (глава № 17 «Чистилище») упоминается спец проект 13-го отдела КГБ СССР «Голем».

В романах Вадима Панова очень часто употребляются големы как боевые так и для домашнего обихода. Серия книг " Тайный город"

Поэзия

Более углублённо трактует голема еврейский поэт Лейвик. Голем для него символ пробуждающейся народной массы, её революционной, ещё неосознанной, но могучей стихии, стремящейся окончательно порвать с традициями прошлого; ей это не удается, но она возвышается над своим вождем, противопоставляет ему свою личную волю, стремится подчинить его себе. Философская углубленность образа выражается в том, что творение, насыщенное социальными потенциями, продолжает и хочет жить своей собственной жизнью и соперничает со своим творцом. Лейвик в своем «Големе» вышел за пределы легенды, расширил её, запечатлев в нём грозные предчувствия грядущих социальных катастроф, отождествив его с массой, которая больше не хочет быть орудием сильных и имущих.

Театр

Отрывок, характеризующий Голем

Князь Андрей простым глазом увидал внизу направо поднимавшуюся навстречу апшеронцам густую колонну французов, не дальше пятисот шагов от того места, где стоял Кутузов.
«Вот она, наступила решительная минута! Дошло до меня дело», подумал князь Андрей, и ударив лошадь, подъехал к Кутузову. «Надо остановить апшеронцев, – закричал он, – ваше высокопревосходительство!» Но в тот же миг всё застлалось дымом, раздалась близкая стрельба, и наивно испуганный голос в двух шагах от князя Андрея закричал: «ну, братцы, шабаш!» И как будто голос этот был команда. По этому голосу всё бросилось бежать.
Смешанные, всё увеличивающиеся толпы бежали назад к тому месту, где пять минут тому назад войска проходили мимо императоров. Не только трудно было остановить эту толпу, но невозможно было самим не податься назад вместе с толпой.
Болконский только старался не отставать от нее и оглядывался, недоумевая и не в силах понять того, что делалось перед ним. Несвицкий с озлобленным видом, красный и на себя не похожий, кричал Кутузову, что ежели он не уедет сейчас, он будет взят в плен наверное. Кутузов стоял на том же месте и, не отвечая, доставал платок. Из щеки его текла кровь. Князь Андрей протеснился до него.
– Вы ранены? – спросил он, едва удерживая дрожание нижней челюсти.
– Раны не здесь, а вот где! – сказал Кутузов, прижимая платок к раненой щеке и указывая на бегущих. – Остановите их! – крикнул он и в то же время, вероятно убедясь, что невозможно было их остановить, ударил лошадь и поехал вправо.
Вновь нахлынувшая толпа бегущих захватила его с собой и повлекла назад.
Войска бежали такой густой толпой, что, раз попавши в середину толпы, трудно было из нее выбраться. Кто кричал: «Пошел! что замешкался?» Кто тут же, оборачиваясь, стрелял в воздух; кто бил лошадь, на которой ехал сам Кутузов. С величайшим усилием выбравшись из потока толпы влево, Кутузов со свитой, уменьшенной более чем вдвое, поехал на звуки близких орудийных выстрелов. Выбравшись из толпы бегущих, князь Андрей, стараясь не отставать от Кутузова, увидал на спуске горы, в дыму, еще стрелявшую русскую батарею и подбегающих к ней французов. Повыше стояла русская пехота, не двигаясь ни вперед на помощь батарее, ни назад по одному направлению с бегущими. Генерал верхом отделился от этой пехоты и подъехал к Кутузову. Из свиты Кутузова осталось только четыре человека. Все были бледны и молча переглядывались.
– Остановите этих мерзавцев! – задыхаясь, проговорил Кутузов полковому командиру, указывая на бегущих; но в то же мгновение, как будто в наказание за эти слова, как рой птичек, со свистом пролетели пули по полку и свите Кутузова.
Французы атаковали батарею и, увидав Кутузова, выстрелили по нем. С этим залпом полковой командир схватился за ногу; упало несколько солдат, и подпрапорщик, стоявший с знаменем, выпустил его из рук; знамя зашаталось и упало, задержавшись на ружьях соседних солдат.
Солдаты без команды стали стрелять.
– Ооох! – с выражением отчаяния промычал Кутузов и оглянулся. – Болконский, – прошептал он дрожащим от сознания своего старческого бессилия голосом. – Болконский, – прошептал он, указывая на расстроенный батальон и на неприятеля, – что ж это?
Но прежде чем он договорил эти слова, князь Андрей, чувствуя слезы стыда и злобы, подступавшие ему к горлу, уже соскакивал с лошади и бежал к знамени.
– Ребята, вперед! – крикнул он детски пронзительно.
«Вот оно!» думал князь Андрей, схватив древко знамени и с наслаждением слыша свист пуль, очевидно, направленных именно против него. Несколько солдат упало.
– Ура! – закричал князь Андрей, едва удерживая в руках тяжелое знамя, и побежал вперед с несомненной уверенностью, что весь батальон побежит за ним.
Действительно, он пробежал один только несколько шагов. Тронулся один, другой солдат, и весь батальон с криком «ура!» побежал вперед и обогнал его. Унтер офицер батальона, подбежав, взял колебавшееся от тяжести в руках князя Андрея знамя, но тотчас же был убит. Князь Андрей опять схватил знамя и, волоча его за древко, бежал с батальоном. Впереди себя он видел наших артиллеристов, из которых одни дрались, другие бросали пушки и бежали к нему навстречу; он видел и французских пехотных солдат, которые хватали артиллерийских лошадей и поворачивали пушки. Князь Андрей с батальоном уже был в 20 ти шагах от орудий. Он слышал над собою неперестававший свист пуль, и беспрестанно справа и слева от него охали и падали солдаты. Но он не смотрел на них; он вглядывался только в то, что происходило впереди его – на батарее. Он ясно видел уже одну фигуру рыжего артиллериста с сбитым на бок кивером, тянущего с одной стороны банник, тогда как французский солдат тянул банник к себе за другую сторону. Князь Андрей видел уже ясно растерянное и вместе озлобленное выражение лиц этих двух людей, видимо, не понимавших того, что они делали.
«Что они делают? – думал князь Андрей, глядя на них: – зачем не бежит рыжий артиллерист, когда у него нет оружия? Зачем не колет его француз? Не успеет добежать, как француз вспомнит о ружье и заколет его».
Действительно, другой француз, с ружьем на перевес подбежал к борющимся, и участь рыжего артиллериста, всё еще не понимавшего того, что ожидает его, и с торжеством выдернувшего банник, должна была решиться. Но князь Андрей не видал, чем это кончилось. Как бы со всего размаха крепкой палкой кто то из ближайших солдат, как ему показалось, ударил его в голову. Немного это больно было, а главное, неприятно, потому что боль эта развлекала его и мешала ему видеть то, на что он смотрел.
«Что это? я падаю? у меня ноги подкашиваются», подумал он и упал на спину. Он раскрыл глаза, надеясь увидать, чем кончилась борьба французов с артиллеристами, и желая знать, убит или нет рыжий артиллерист, взяты или спасены пушки. Но он ничего не видал. Над ним не было ничего уже, кроме неба – высокого неба, не ясного, но всё таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками. «Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал, – подумал князь Андрей, – не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так, как с озлобленными и испуганными лицами тащили друг у друга банник француз и артиллерист, – совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, я, что узнал его наконец. Да! всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!…»

На правом фланге у Багратиона в 9 ть часов дело еще не начиналось. Не желая согласиться на требование Долгорукова начинать дело и желая отклонить от себя ответственность, князь Багратион предложил Долгорукову послать спросить о том главнокомандующего. Багратион знал, что, по расстоянию почти 10 ти верст, отделявшему один фланг от другого, ежели не убьют того, кого пошлют (что было очень вероятно), и ежели он даже и найдет главнокомандующего, что было весьма трудно, посланный не успеет вернуться раньше вечера.
Багратион оглянул свою свиту своими большими, ничего невыражающими, невыспавшимися глазами, и невольно замиравшее от волнения и надежды детское лицо Ростова первое бросилось ему в глаза. Он послал его.
– А ежели я встречу его величество прежде, чем главнокомандующего, ваше сиятельство? – сказал Ростов, держа руку у козырька.
– Можете передать его величеству, – поспешно перебивая Багратиона, сказал Долгоруков.
Сменившись из цепи, Ростов успел соснуть несколько часов перед утром и чувствовал себя веселым, смелым, решительным, с тою упругостью движений, уверенностью в свое счастие и в том расположении духа, в котором всё кажется легко, весело и возможно.
Все желания его исполнялись в это утро; давалось генеральное сражение, он участвовал в нем; мало того, он был ординарцем при храбрейшем генерале; мало того, он ехал с поручением к Кутузову, а может быть, и к самому государю. Утро было ясное, лошадь под ним была добрая. На душе его было радостно и счастливо. Получив приказание, он пустил лошадь и поскакал вдоль по линии. Сначала он ехал по линии Багратионовых войск, еще не вступавших в дело и стоявших неподвижно; потом он въехал в пространство, занимаемое кавалерией Уварова и здесь заметил уже передвижения и признаки приготовлений к делу; проехав кавалерию Уварова, он уже ясно услыхал звуки пушечной и орудийной стрельбы впереди себя. Стрельба всё усиливалась.
В свежем, утреннем воздухе раздавались уже, не как прежде в неравные промежутки, по два, по три выстрела и потом один или два орудийных выстрела, а по скатам гор, впереди Працена, слышались перекаты ружейной пальбы, перебиваемой такими частыми выстрелами из орудий, что иногда несколько пушечных выстрелов уже не отделялись друг от друга, а сливались в один общий гул.
Видно было, как по скатам дымки ружей как будто бегали, догоняя друг друга, и как дымы орудий клубились, расплывались и сливались одни с другими. Видны были, по блеску штыков между дымом, двигавшиеся массы пехоты и узкие полосы артиллерии с зелеными ящиками.
Ростов на пригорке остановил на минуту лошадь, чтобы рассмотреть то, что делалось; но как он ни напрягал внимание, он ничего не мог ни понять, ни разобрать из того, что делалось: двигались там в дыму какие то люди, двигались и спереди и сзади какие то холсты войск; но зачем? кто? куда? нельзя было понять. Вид этот и звуки эти не только не возбуждали в нем какого нибудь унылого или робкого чувства, но, напротив, придавали ему энергии и решительности.
«Ну, еще, еще наддай!» – обращался он мысленно к этим звукам и опять пускался скакать по линии, всё дальше и дальше проникая в область войск, уже вступивших в дело.
«Уж как это там будет, не знаю, а всё будет хорошо!» думал Ростов.
Проехав какие то австрийские войска, Ростов заметил, что следующая за тем часть линии (это была гвардия) уже вступила в дело.
«Тем лучше! посмотрю вблизи», подумал он.
Он поехал почти по передней линии. Несколько всадников скакали по направлению к нему. Это были наши лейб уланы, которые расстроенными рядами возвращались из атаки. Ростов миновал их, заметил невольно одного из них в крови и поскакал дальше.
«Мне до этого дела нет!» подумал он. Не успел он проехать нескольких сот шагов после этого, как влево от него, наперерез ему, показалась на всем протяжении поля огромная масса кавалеристов на вороных лошадях, в белых блестящих мундирах, которые рысью шли прямо на него. Ростов пустил лошадь во весь скок, для того чтоб уехать с дороги от этих кавалеристов, и он бы уехал от них, ежели бы они шли всё тем же аллюром, но они всё прибавляли хода, так что некоторые лошади уже скакали. Ростову всё слышнее и слышнее становился их топот и бряцание их оружия и виднее становились их лошади, фигуры и даже лица. Это были наши кавалергарды, шедшие в атаку на французскую кавалерию, подвигавшуюся им навстречу.
Кавалергарды скакали, но еще удерживая лошадей. Ростов уже видел их лица и услышал команду: «марш, марш!» произнесенную офицером, выпустившим во весь мах свою кровную лошадь. Ростов, опасаясь быть раздавленным или завлеченным в атаку на французов, скакал вдоль фронта, что было мочи у его лошади, и всё таки не успел миновать их.
Крайний кавалергард, огромный ростом рябой мужчина, злобно нахмурился, увидав перед собой Ростова, с которым он неминуемо должен был столкнуться. Этот кавалергард непременно сбил бы с ног Ростова с его Бедуином (Ростов сам себе казался таким маленьким и слабеньким в сравнении с этими громадными людьми и лошадьми), ежели бы он не догадался взмахнуть нагайкой в глаза кавалергардовой лошади. Вороная, тяжелая, пятивершковая лошадь шарахнулась, приложив уши; но рябой кавалергард всадил ей с размаху в бока огромные шпоры, и лошадь, взмахнув хвостом и вытянув шею, понеслась еще быстрее. Едва кавалергарды миновали Ростова, как он услыхал их крик: «Ура!» и оглянувшись увидал, что передние ряды их смешивались с чужими, вероятно французскими, кавалеристами в красных эполетах. Дальше нельзя было ничего видеть, потому что тотчас же после этого откуда то стали стрелять пушки, и всё застлалось дымом.
В ту минуту как кавалергарды, миновав его, скрылись в дыму, Ростов колебался, скакать ли ему за ними или ехать туда, куда ему нужно было. Это была та блестящая атака кавалергардов, которой удивлялись сами французы. Ростову страшно было слышать потом, что из всей этой массы огромных красавцев людей, из всех этих блестящих, на тысячных лошадях, богачей юношей, офицеров и юнкеров, проскакавших мимо его, после атаки осталось только осьмнадцать человек.
«Что мне завидовать, мое не уйдет, и я сейчас, может быть, увижу государя!» подумал Ростов и поскакал дальше.
Поровнявшись с гвардейской пехотой, он заметил, что чрез нее и около нее летали ядры, не столько потому, что он слышал звук ядер, сколько потому, что на лицах солдат он увидал беспокойство и на лицах офицеров – неестественную, воинственную торжественность.
Проезжая позади одной из линий пехотных гвардейских полков, он услыхал голос, назвавший его по имени.
– Ростов!
– Что? – откликнулся он, не узнавая Бориса.
– Каково? в первую линию попали! Наш полк в атаку ходил! – сказал Борис, улыбаясь той счастливой улыбкой, которая бывает у молодых людей, в первый раз побывавших в огне.
Ростов остановился.
– Вот как! – сказал он. – Ну что?
– Отбили! – оживленно сказал Борис, сделавшийся болтливым. – Ты можешь себе представить?
И Борис стал рассказывать, каким образом гвардия, ставши на место и увидав перед собой войска, приняла их за австрийцев и вдруг по ядрам, пущенным из этих войск, узнала, что она в первой линии, и неожиданно должна была вступить в дело. Ростов, не дослушав Бориса, тронул свою лошадь.
– Ты куда? – спросил Борис.
– К его величеству с поручением.
– Вот он! – сказал Борис, которому послышалось, что Ростову нужно было его высочество, вместо его величества.
И он указал ему на великого князя, который в ста шагах от них, в каске и в кавалергардском колете, с своими поднятыми плечами и нахмуренными бровями, что то кричал австрийскому белому и бледному офицеру.
– Да ведь это великий князь, а мне к главнокомандующему или к государю, – сказал Ростов и тронул было лошадь.
– Граф, граф! – кричал Берг, такой же оживленный, как и Борис, подбегая с другой стороны, – граф, я в правую руку ранен (говорил он, показывая кисть руки, окровавленную, обвязанную носовым платком) и остался во фронте. Граф, держу шпагу в левой руке: в нашей породе фон Бергов, граф, все были рыцари.
Берг еще что то говорил, но Ростов, не дослушав его, уже поехал дальше.
Проехав гвардию и пустой промежуток, Ростов, для того чтобы не попасть опять в первую линию, как он попал под атаку кавалергардов, поехал по линии резервов, далеко объезжая то место, где слышалась самая жаркая стрельба и канонада. Вдруг впереди себя и позади наших войск, в таком месте, где он никак не мог предполагать неприятеля, он услыхал близкую ружейную стрельбу.
«Что это может быть? – подумал Ростов. – Неприятель в тылу наших войск? Не может быть, – подумал Ростов, и ужас страха за себя и за исход всего сражения вдруг нашел на него. – Что бы это ни было, однако, – подумал он, – теперь уже нечего объезжать. Я должен искать главнокомандующего здесь, и ежели всё погибло, то и мое дело погибнуть со всеми вместе».
Дурное предчувствие, нашедшее вдруг на Ростова, подтверждалось всё более и более, чем дальше он въезжал в занятое толпами разнородных войск пространство, находящееся за деревнею Працом.
– Что такое? Что такое? По ком стреляют? Кто стреляет? – спрашивал Ростов, ровняясь с русскими и австрийскими солдатами, бежавшими перемешанными толпами наперерез его дороги.
– А чорт их знает? Всех побил! Пропадай всё! – отвечали ему по русски, по немецки и по чешски толпы бегущих и непонимавших точно так же, как и он, того, что тут делалось.
– Бей немцев! – кричал один.
– А чорт их дери, – изменников.
– Zum Henker diese Ruesen… [К чорту этих русских…] – что то ворчал немец.
Несколько раненых шли по дороге. Ругательства, крики, стоны сливались в один общий гул. Стрельба затихла и, как потом узнал Ростов, стреляли друг в друга русские и австрийские солдаты.
«Боже мой! что ж это такое? – думал Ростов. – И здесь, где всякую минуту государь может увидать их… Но нет, это, верно, только несколько мерзавцев. Это пройдет, это не то, это не может быть, – думал он. – Только поскорее, поскорее проехать их!»
Мысль о поражении и бегстве не могла притти в голову Ростову. Хотя он и видел французские орудия и войска именно на Праценской горе, на той самой, где ему велено было отыскивать главнокомандующего, он не мог и не хотел верить этому.

Около деревни Праца Ростову велено было искать Кутузова и государя. Но здесь не только не было их, но не было ни одного начальника, а были разнородные толпы расстроенных войск.
Он погонял уставшую уже лошадь, чтобы скорее проехать эти толпы, но чем дальше он подвигался, тем толпы становились расстроеннее. По большой дороге, на которую он выехал, толпились коляски, экипажи всех сортов, русские и австрийские солдаты, всех родов войск, раненые и нераненые. Всё это гудело и смешанно копошилось под мрачный звук летавших ядер с французских батарей, поставленных на Праценских высотах.
– Где государь? где Кутузов? – спрашивал Ростов у всех, кого мог остановить, и ни от кого не мог получить ответа.
Наконец, ухватив за воротник солдата, он заставил его ответить себе.
– Э! брат! Уж давно все там, вперед удрали! – сказал Ростову солдат, смеясь чему то и вырываясь.
Оставив этого солдата, который, очевидно, был пьян, Ростов остановил лошадь денщика или берейтора важного лица и стал расспрашивать его. Денщик объявил Ростову, что государя с час тому назад провезли во весь дух в карете по этой самой дороге, и что государь опасно ранен.
– Не может быть, – сказал Ростов, – верно, другой кто.
– Сам я видел, – сказал денщик с самоуверенной усмешкой. – Уж мне то пора знать государя: кажется, сколько раз в Петербурге вот так то видал. Бледный, пребледный в карете сидит. Четверню вороных как припустит, батюшки мои, мимо нас прогремел: пора, кажется, и царских лошадей и Илью Иваныча знать; кажется, с другим как с царем Илья кучер не ездит.
Ростов пустил его лошадь и хотел ехать дальше. Шедший мимо раненый офицер обратился к нему.
– Да вам кого нужно? – спросил офицер. – Главнокомандующего? Так убит ядром, в грудь убит при нашем полку.
– Не убит, ранен, – поправил другой офицер.
– Да кто? Кутузов? – спросил Ростов.
– Не Кутузов, а как бишь его, – ну, да всё одно, живых не много осталось. Вон туда ступайте, вон к той деревне, там всё начальство собралось, – сказал этот офицер, указывая на деревню Гостиерадек, и прошел мимо.
Ростов ехал шагом, не зная, зачем и к кому он теперь поедет. Государь ранен, сражение проиграно. Нельзя было не верить этому теперь. Ростов ехал по тому направлению, которое ему указали и по которому виднелись вдалеке башня и церковь. Куда ему было торопиться? Что ему было теперь говорить государю или Кутузову, ежели бы даже они и были живы и не ранены?
– Этой дорогой, ваше благородие, поезжайте, а тут прямо убьют, – закричал ему солдат. – Тут убьют!
– О! что говоришь! сказал другой. – Куда он поедет? Тут ближе.
Ростов задумался и поехал именно по тому направлению, где ему говорили, что убьют.
«Теперь всё равно: уж ежели государь ранен, неужели мне беречь себя?» думал он. Он въехал в то пространство, на котором более всего погибло людей, бегущих с Працена. Французы еще не занимали этого места, а русские, те, которые были живы или ранены, давно оставили его. На поле, как копны на хорошей пашне, лежало человек десять, пятнадцать убитых, раненых на каждой десятине места. Раненые сползались по два, по три вместе, и слышались неприятные, иногда притворные, как казалось Ростову, их крики и стоны. Ростов пустил лошадь рысью, чтобы не видать всех этих страдающих людей, и ему стало страшно. Он боялся не за свою жизнь, а за то мужество, которое ему нужно было и которое, он знал, не выдержит вида этих несчастных.
Французы, переставшие стрелять по этому, усеянному мертвыми и ранеными, полю, потому что уже никого на нем живого не было, увидав едущего по нем адъютанта, навели на него орудие и бросили несколько ядер. Чувство этих свистящих, страшных звуков и окружающие мертвецы слились для Ростова в одно впечатление ужаса и сожаления к себе. Ему вспомнилось последнее письмо матери. «Что бы она почувствовала, – подумал он, – коль бы она видела меня теперь здесь, на этом поле и с направленными на меня орудиями».
В деревне Гостиерадеке были хотя и спутанные, но в большем порядке русские войска, шедшие прочь с поля сражения. Сюда уже не доставали французские ядра, и звуки стрельбы казались далекими. Здесь все уже ясно видели и говорили, что сражение проиграно. К кому ни обращался Ростов, никто не мог сказать ему, ни где был государь, ни где был Кутузов. Одни говорили, что слух о ране государя справедлив, другие говорили, что нет, и объясняли этот ложный распространившийся слух тем, что, действительно, в карете государя проскакал назад с поля сражения бледный и испуганный обер гофмаршал граф Толстой, выехавший с другими в свите императора на поле сражения. Один офицер сказал Ростову, что за деревней, налево, он видел кого то из высшего начальства, и Ростов поехал туда, уже не надеясь найти кого нибудь, но для того только, чтобы перед самим собою очистить свою совесть. Проехав версты три и миновав последние русские войска, около огорода, окопанного канавой, Ростов увидал двух стоявших против канавы всадников. Один, с белым султаном на шляпе, показался почему то знакомым Ростову; другой, незнакомый всадник, на прекрасной рыжей лошади (лошадь эта показалась знакомою Ростову) подъехал к канаве, толкнул лошадь шпорами и, выпустив поводья, легко перепрыгнул через канаву огорода. Только земля осыпалась с насыпи от задних копыт лошади. Круто повернув лошадь, он опять назад перепрыгнул канаву и почтительно обратился к всаднику с белым султаном, очевидно, предлагая ему сделать то же. Всадник, которого фигура показалась знакома Ростову и почему то невольно приковала к себе его внимание, сделал отрицательный жест головой и рукой, и по этому жесту Ростов мгновенно узнал своего оплакиваемого, обожаемого государя.

Голем - это существо еврейской мифологии, внешне похожее на человека. Он сделан из глины и оживлен раввином при помощи тайных знаний.

Считается, что создать Голема может только высоко и достигший наивысшей чистоты человек, верховный раввин, для того, чтобы спасти свой народ от надвигающейся беды. Человек из глины обладает сверхъестественной силой, благодаря которой он способен справиться с любыми врагами еврейского народа.

Легенда гласит, что рождение Голема произошло в Праге XVI столетия, которую в то время населяли чехи, евреи и немцы. Несмотря на то, что еврейское гетто занимало значительную часть города, этот народ терпел жестокие гонения.

В это время Верховный раввин иудеев Праги по имени Лев обратился к небесам с просьбой подсказать, как ему прекратить страдания своего народа. Ему было велено создать Голема, чтобы тот уничтожил врагов.

Ночью на берегу реки Влтавы он совершил ритуал: вылепил из глины фигуру человека, вместе с вокруг нее, вложил в уста шем (способное оживлять имя Бога, написанное на пергаменте). Сразу после этого Голем ожил. Внешне он был подобен человеку, только имел необычайную силу, не мог говорить, и кожа его была коричневого цвета.

Он расправился с врагами и 13 лет охранял евреев от притеснений. Наконец, евреи почувствовали себя в безопасности.

Конец истории Голема

Голем помогал раввину Льву, выполнял его поручения. Каждую пятницу раввин вынимал шем изо рта глиняного человека, чтобы он не оставался без присмотра в субботу, когда раввин был в синагоге.

Однажды раввин Лев забыл это сделать, и Голем вырвался из дома, круша все вокруг. Раввин вскоре настиг его и вынул шем. Голем уснул навсегда.

Тело глиняного человека подняли на чердак Староновой синагоги в Праге. Раввин Лев запретил подниматься кому-либо туда. Лишь в 1920 году один чешский журналист решил проверить, правда это или нет, и подняться на чердак. Но кроме мусора, там ничего не было.

Несмотря на это, евреи Праги до сих пор верят в глиняного защитника своего народа. Они считают, что каждые 33 года Голем внезапно появляется и исчезает в городе. В чешском городе Познань в честь Голема даже установлен .

Сюжет этой легенды можно найти во многих произведениях искусства. Мотив Голема использован в таких литературных произведениях, как «Голем» Густава Майринка и одноименная пьеса Артура Холичера, «Франкенштейн, или современный Прометей» Мэри Шелли, русская